"Я ні за чим тепер не жалкую..."
90-летняя пенсионерка из Юрьевки и сегодня боится вспоминать о голодоморе


Все, что она видит - это небольшое светлое пятнышко, которое висит в окне ее комнаты и зовется солнцем. Она уже и слышит не так хорошо, поэтому говорить с ней надо громко. А вот память у нее такая же ясная. Оставаясь подолгу одна, она перебирает в ней эпизоды своей долгой жизни и... плачет. Да еще, бывает, удивляется, что до сих пор жива: "Чи мені Бог так дав, чи що...?"

Мария Петровна Компаниец - "ровесница Великого Октября!". Кажется, так - пафосно и с восклицанием - сказали бы о ней еще два десятилетия назад. Через месяц ей исполнится 90. Сегодня эта маленькая женщина живет вместе с дочерью на окраине Юрьевки. Она нечасто выходит из дома и еще реже общается с соседями: нет того здоровья, что прежде, да и подруг одного с ней возраста в поселке тоже не осталось. Малознакомому гостю она, человек, в общем-то, разговорчивый, тайники своей души открывать побоится. Уже проверено. И уж тем более побоится выносить все, ею пережитое за столько лет, на публику. Эпоха та давно канула в лету, но не ровен час...

Придет время, когда рады будут куску хлеба...

У Евдокии Ивановны и Петра Павловича Сыщенко дочь Маша была вторым ребенком. Первой, в 1915-м, на свет появилась Галя. А уже после них родились Вера и брат Алексей. В своей Юрьевке Сыщенки считались середняками. Было у них, пожалуй, не больше десятка гектаров пашни, "корівка, поросятка, одне теля, коней пара...". Имелся и обязательный в таком хозяйстве реманент: сеялка, веялка, плуг и косарка. "Робили дуже крєпко, - вспоминает Мария Петровна, - Ми, малі, одгортали од віялки зерничко, й половку. Було, де робили - там і поснули".

Отца с матерью дети не просто уважали - каждое их слово считали для себя законом. И обращались к ним только на "вы". Теперь того порядка нет - внуки называют дедушек и бабушек по имени, еще и прикрикнуть на старших могут. С игрушками, понятное дело, у сельской детворы середины 20-х был сплошной дефицит. Выкручивались, как могли. "Що кажете? Іграшки?, - переспрашивает Мария Петровна и смеется, - Те..., які там іграшки, кукли були з тряпок та платків. Ото зробимо, пограємось і знову запнемося".

До того, как в Юрьевке началась массовая коллективизация, семья Сыщенко, хоть и горбатилась на своем поле от зари до зари, всегда была накормлена. "Якось, - рассказывает Мария Петровна, - щойно ми повечеряли, прийшов до нас дядько. Ми злізли на піч і просимо маму дати нам ще хліба. Мамо нам і подають. Хліба й сальця трохи. Дядько угледів і каже татові, мовляв, не вийде з тебе, Петре, доброго хазяїна, коли зайвий раз дітей годуватимеш. А тато й кажуть йому: "Хай їдять, бо прийде таке времня, що раді будуть з"їсти кусочок хліба, але його не буде". Це ще до 33-го... Та це вже я вам багато наказала. Напишете, і будуть усі читать у вашій газеті. Годі, не хочу...", - спохватывается женщина и лишь стараниями дочери Нины Петровны возвращается к разговору.

"Яке там кохання з одним платтям!"

"Отак ми жили-жили, а тоді, в якому году, я не скажу, колгоспи організували. Забрали в нас чи не все на світі: земельку, коней і інвентар. Корівку й свиней залишили. Після тато робили конюхом у колгоспі. Та пасли коні, та пройшов якось дощик, а вони прилягли на земельку. Їх воспалєніє льогких схватило і вони померли. Це тепер спасають, а тоді не могли. Бо були врачі безсилі... Мама в колгоспі теж робила - у бригаді на рядових роботах".

Не отставали от взрослых и их подросшие дети. После смерти отца Маша и Галя вынуждены были оставить школу и помогать матери в хозяйстве. Зарабатывать свои трудодни Мария Петровна начала с 15 лет. Для кого-то в этом возрасте - романтика и первая любовь. Для нее - бедность, холод и недосыпания. "Яке там кохання, - отмахивается бывшая советская крепостная. - У колгоспі не платили, а в мене одне плаття було. Вистіраєш, одягнеш його на себе, посидиш, доки висохне, і йдеш тоді... Взимку його коло грубки клала. Носить ми не мали що. Отак із тряпок пошию щось на ноги, глиною обмажу й ходжу. А чого так? Коли тато були живі, вони дбали про хазяйство. Мама їм якось кажуть, мовляв, Петре, давай щось уже й дітям справимо. Нічого, відповідають, ось наладиться в нас, тоді і їм одежину купимо. Малі вони ще... А як колгосп став, і забрали в нас усе, то остались ми голі, босі й простоволосі".

"Бурячок їли, пекли маторженики із зілля..."

33-й - лишь эпизод в ее жизни. Один из бесконечной череды эпизодов, похожих друг на друга как и все ее трудодни. Слова "голодомор", а уж тем более "геноцид" в лексиконе Марии Петровны отсутствуют. Во всяком случае, спрашивать ее о "любви" Сталина к украинским селянам вряд ли стоит. Не будет она при вас ничего анализировать. Может, не сильна в этом, а, скорее, - просто опасается. Но картину 33-го на одном-двух примерах нарисует точную. В конце концов - не в рассуждениях самих виден ужас, а в деталях.

"Голод був й усе. У нас від нього в сім'ї ніхто не вмер. Якось боролися. Бурячок їли, зелень їли всяку, пекли маторженики різні із зілля. Це з кінського щавлю. Тим і перебивалися. Муки не було ніякої. Я добре пам'ятаю, що в нас у хаті оклуночок стояв кукурудзи подертої. Ну а вони (активисты - прим. "ПВ") прийшли й забрали. А я не давала, кричала, качалку взяла й била, а вони однак забрали. Оце так...

Хто приходив? Та чи я знаю! Комсомольці були, партійці були. Шукали повсюди. І не тільки в нас. Ось у татового двоюрідного брата стояла півлітрова баночка квасольки. Він її у плиту сховав. А вони знайшли, та як узяли цього дядька, то й досі невідомо, що з ним сталося... А от щоб людей у Юрївці їли, я не чула такого. Голодувать - голодували, пухли були. Від голоду у нас 110 душ померло. Діток мертвих на бричку складали і везли на кладовище закопувати. Оце я знаю... Ну, хватить уже..."

И в 47-м был голод. Из-за неурожая

После 33-го урожай в колхозе собрали хороший. Да он и в 33-м был неплохой, проговаривается Мария Петровна. "Люди добре заробили, і дали людям хліб. І жили люди до війни у колгоспі вже непогано..." Незадолго до начала второй мировой, на одном из клубных вечеров, где играл духовой оркестр и танцевала молодежь, познакомилась Мария Петровна со своим будущим мужем - тезкой ее покойного отца. Вышла за него замуж, родила дочь Нину. А вскоре Петра призвали в армию. Грянула война, и молодой парень с места службы отправился на фронт. Домой он так и не вернулся. Мария Петровна на всю жизнь осталась солдатской вдовой.

Оккупация, говорит она, была ничуть не слаще (да и не хуже) коллективизации. Те же обязательные выходы на работу, та же бедность в семье. А еще разрушенная хата и смерть младшей сестры Веры. Впрочем, это уже отдельная тема... "Після війни ми жили дуже трудно, - продолжает она. - У колгоспі так само робили. Не давали нам за те нічого. А писали трудодні... У 47-му люди теж голодували. Дуже голодували. Бо не вродило. Тоді, у 33-му - це був ... скуствєнній голод..."

"Мене пхали на всякі роботи..."

Победа в войне стала для советских вождей еще одним поводом к закручиванию гаек. Закон 1932 года "Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперативов и укреплении общественной собственности", известный как Закон о пяти колосках, заработал с новой силой. "Було, судили в нас за колосочки. Вже після війни. Йшла якось одна тітка, бачить - десяток колосочків долі лежить, мишка наносила. Вона їх у фартушок - і додому. А сусідка побачила й заявила. І жінці дали три года. А двоє дєток і мати стара осталися. Отаке було ще..."

С трудовыми зачетами Марии Петровне повезло меньше, чем другим колхозницам. Да и со здоровьем, наверное, тоже - простуженные на ветрах и морозах глаза к старости стали плохо видеть. Молодую и рано овдовевшую, ее обязывали выходить на все работы, какие только были в колхозе, да и не только в нем. "Посилали мене зимою одстраювать Лозову. А там лінійка була (железная дорога - прим. "ПВ"). Ми грузили у невеликі вагончики цеглу. Нагрузимо, посідаємо зверху - і везе нас паровоз. А воно курить, мете. Ми ж самі голі, босі. Мерзла так, що... В колгоспі, як є чоловік, він не пускав жінку. А така молода та ще й сама - іди, іди, кажуть... Куди хотіли - туди й пхали. А було, що мені нічого не писали за ті виходи. Тоді й цілий рік не зараховували. Отак..."

При Брежневе были настоящие коммунисты!

"А тоді наладилось і наладилось, - Мария Петровна спешит подвести итог разговору. - І стало посліднє времня, як став Брєжнєв руководить, непогано. Оце пожили люди, дуже пожили. Бо комуністи прийшли правильні. Настоящі комуністи. Не ті, що були спочатку панами, а тоді влізли у владу... Я знаю, як у 33-му одна знакома бабушка із внучком сиділи край поля. Мняли озимі колосочки, віяли, а зерничко їли. Ось іде...,та це вже я забагато балакаю... Іде якийся парень із чемоданом. Підійшов та й дав їм по кусочку хліба і кусочку ковбаски. Каже: я б вас нагодував, так ви помрете одразу. А потім додає, мовляв, таку голодовку зробили. Треба було, каже, не гнізда розорять, а граків бить. Бо граки розлетілися і тепер вам усім дають... А як ці слова розуміть його, я не знаю..."

В середине 70-х Мария Петровна вышла (освободилась) на пенсию. За все ее зачетные галочки советское государство начислило многолетней труженице 45 рублей пенсии. Сейчас она у нее в десять раз больше - 450 грн. Правда, только по цифрам. Да плюс 98 гривень Мария Петровна получает как солдатская вдова и 50 - как участник войны. Посчитайте сами, сколько вместе выходит... А между тем, на нынешнюю жизнь она нисколько не в обиде. "Та після того, як ми жили - і у війну, і в колгоспі, - то тепер ми тільки Богу дякуємо. Хоч і дорого, зате й платять добре. Що нам із дочкою не нужне, ми не купуємо..." "Я не жалкую ні за чим, - говорит Мария Петровна, - Бо я прожила жизнь дуже тяжку... Ви тільки скажіть: скільки було в мене усього, а я й досі живу! Ось що мене інтересує!"

Кроме солнечного света в окне своей комнаты Мария Петровна не видит уже ничего. Очень расстраивается, что не может полюбоваться свадебным фото родной правнучки, которое стоит у нее на столе. Берет карточку в руки и наугад рисует образы. Зато она все помнит. Такое, о чем и сказать вслух боязно... И потому иногда плачет, в те минуты, когда остается одна...

P.S. Мое предложение, запечатлеть ее на фото откровенно испугало Марию Петровну. Она напрочь отказалась фотографироваться. Два любительских снимка любезно предоставила ее дочь - Нина Петровна. "Мама до сих пор боится сталинского времени", - объяснила она.

[...]
Начало
[2256] [ 2257 ] [ 2258 ] [ 2259 ] [ 2260 ] [ 2261 ] [ 2262 ] [ 2263 ] [ 2264 ] [ 2265 ] [ 2266 ] [ 2267 ] [ 2268 ] [ 2269 ] [ 2270 ] [ 2271 ] [ 2272 ] [ 2273 ] [ 2274 ] [ 2275 ]

Информация с сайта: pv-gazeta.dp.ua